В своей недавней статье «Кризис крымскотатарской политики» Осман Пашаев честно поставил неудобный диагноз: когда институциональная политика замирает, её место занимает хаотичный активизм, а народ рискует постепенно перейти в мемориальную стадию существования. Это довольно смелое и сильное утверждение. Однако у этого разговора есть прямое продолжение, без которого картина останется неполной.

Кто именно должен был не допустить этого распада вне Крыма и стать той самой точкой сборки единства?

Более десяти лет назад, уезжая из Крыма из-за российской оккупации, я (как и тысячи моих соотечественников) двигалась не в поисках комфорта. Многими из нас руководила вера в то, что извне мы сможем сделать для Крыма гораздо больше, став свободными голосами своего народа.

Многочисленная диаспора Турции поначалу казалась потенциально мощным смысловым и организующим пространством. Здесь есть полувековые общественные объединения-дернеки, ресурсы, связи, медийное внимание.

Однако реальность быстро отрезвляет. Истории о «миллионах крымскотатарских потомков» в той же Турции гуляют так широко, что превращаются в отвлеченную статистику. Из этих гипотетических миллионов возможно лишь десятки тысяч сохраняют хотя бы бытовые элементы крымскотатарскости - иногда в языке, иногда в кухне или традициях.

Впрочем, потенциал для консолидации существовал не только в теории: в 2015 году десятки этнокультурных крымскотатарских организаций в Турции даже смогли объединиться в общую платформу. Казалось бы, смысловой импульс был задан. Но устойчивого, работающего механизма постоянного единения так и не возникло. Различные сообщества диаспоры продолжают вращаться исключительно по собственным узким орбитам. Но дело не только в Турции и не только во взаимном отчуждении «старой» диаспоры и волны переселенцев из Крыма после 2014-го.

Крымские татары, выехавшие в последние двенадцать лет в страны Европы и Северной Америки, точно так же раздроблены. Новоприбывшие не просто не вливаются в уже существующие организации и инициативные группы, они и между собой не формируют больших, системных объединений, распавшись на узкие круги по личным или профессиональным интересам.

В это же самое время внутри Крыма люди не питают никаких иллюзий относительно тех, кто за пределами полуострова создаёт видимость кипучей работы на благо народа. Это вовсе не умозрительное предположение, а вывод из моих регулярных многолетних разговоров с теми, кто находится на полуострове. С людьми, которые  формируют  в Крыму смыслы и удерживают социальную и культурную ткань крымскотатарского общества изнутри.

Безусловно, когда у крымских татар, живущих в Крыму, есть близкие друзья или родственники среди внешних активистов, у них сохраняется точечная, индивидуальная вера в искренность действий конкретного своего человека. Но на общем уровне притворство считывается безошибочно - в Крыму за громкими заявлениями из безопасного зарубежья видят лишь создание иллюзии и давно не ждут реальной помощи. Если какая-то мысль относительно внешней работы отдельных активистов и теплится, то лишь на прагматичном уровне осторожного допуска: «если что-то из этого получится, хорошо». Но в то, что их единственный выход и спасение находятся в руках тех, кто за пределами родины, никто в Крыму не верит.

И тут возникает ключевой вопрос, который нельзя адресовать рядовому человеку. Рядовой человек не обязан выстраивать национальные системы. Он выживает, работает, воспитывает детей, обустраивает быт или просто лежит на диване.

А вот у отдельных фигур или структур, которые годами воспринимаются в обществе как высшие представительские ориентиры, мера ответственности другая. Настоящее представительское лидерство – это ведь не только присутствие на международных площадках и публичные громкие заявления.

В идеале это прежде всего невидимая, ювелирная, трудная архитектурная работа. Способность и желание собирать вместе тех, кто привык молчать, наводить мосты между разрозненными и конфликтующими группами в разных странах и превращать сотни мелких инициатив в работающую систему, подобно механизму часов.

В последние двенадцать лет для сборки этих крымскотатарских часов были все возможности. В диаспору пришли новые люди, новые семьи, новые профессионалы, новые энергичные личности, которые могли бы быть полезными во всех смыслах. Но почему-то большой, длительный, дальновидный объединяющий проект, который смог бы предложить им общую повестку и собрать всех за одним столом, так и не появился.

Удобнее всего объяснять разобщенность «сложным характером» самого общества или бытовой конфликтностью. Это простой приём, который снимает ответственность с тех, чьей стратегической задачей как раз и является выявление общих смыслов поверх любых мелких расхождений. Хаос становится нормой именно  там, где долго отсутствует предложение рабочей альтернативы.

Поскольку в нашем обществе десятилетиями выстраивалась привычка сверять каждый шаг с «сигналами сверху» (причем, необязательно официальными) и предпринимать какое-либо действие на благо народа, лишь если «сверху» одобрят (а любое действие без такого одобрения чревато мгновенной дискредитацией), то ответственность за отсутствие этой динамики теперь уже нельзя перекладывать на сам народ.

Разговор о будущем за пределами Крыма нельзя сводить к вопросу, почему люди не объединяются сами. Главный и неприятный вопрос в другом: а выстраивал ли кто-нибудь эту систему объединения на практике, не ограничиваясь декларациями?

«Сорок лет спорили за право управлять синагогой два последних еврея Кабула», - красивая, но жестокая метафора в конце статьи Османа Пашаева удручает. У крымских татар за пределами родины пока не два человека и не один враждующий приход. У нас миллионный потенциал, который нужно суметь активировать и пока еще не утерянная связь с домом.

Но этот потенциал так и останется нереализованным, если на смену вечному ритуальному вождизму не придут антикризисные менеджеры национальной идеи - люди, которые смогут эффективно и быстро выстроить систему общности крымских татар, а не просто требовать от всех лояльности. Если этот катализатор не появится в ближайшее время, он не появится вовсе, и тогда время непременно заберет главное - шанс остаться живым народом, а не строчкой в этнографическом справочнике.